Коренные врачи из республик России нередко подвергаются дискриминации — даже когда буквально спасают жизни.
В регионах с преимущественно русским населением они слышат расистские высказывания от пациентов и сталкиваются с несправедливым отношением со стороны руководства. А в родных республиках их часто ждут худшие условия труда и низкие зарплаты.
Этот текст для FtR написала Зарема Гасанова — активистка и журналистка из Дагестана, которая сама работала в сфере медицины в России до вынужденного переезда за границу.
«Почему государство учит этих “замоташек”, пусть у себя в горах остаются и русским дали бы возможность учиться», — такую фразу однажды услышал мой знакомый из Дагестана, учившийся на врача в Mocкве.
Я — одна из тех, кого, скорее всего, имел в виду автор этих слов. Я тоже из Дагестана, и я работала рентген-лаборантом в Петербурге.
«По ней было видно, как она счастлива работать в чистом месте, а не пасти в горах коз», — такую «жалобу» однажды оставила на меня одна из пациенток.
И это лишь два из множества случаев расизма, с которым я и другие коренные медработники сталкивались на работе.
«В госбольнице я смотрела УЗИ, а потом этот же пациент попал в частную клинику, где я также работала по совместительству. Его комментарии которые я слышала за дверью, звучали так: “Какая-то нерусь посмотрела там в больнице, я не доверяю”», — рассказывает Шолбаана, врач-рентгенолог из Тывы, которая, как и я, работала в Петербурге.
Порой пациенты думают, что делают комплимент, но это тоже оказывается проявлением расизма.
«Однажды женщина, записавшись на приём и увидев мой внешний вид, “не соответствовавший”, по ее мнению, моим ФИО, сказала: “Я думала вы черненькая, а вы наша, светленькая”», — вспоминает врач из Татарстана.
А бывает, что пациенты просто отказываются от приёма у коренных врачей.
«Я требую другого врача! Я не понимаю, почему разносчик инфекции сидит здесь и будет снимать», — так одна из пациенток отреагировала на рентгенолога Шолбаану, этническую тувинку, в разгар эпидемии Ковида.
Но расизм со стороны пациентов — лишь часть проблемы. Дискриминация укоренена и в институтах системы здравоохранения.
Например, в регионах с преимущественно русским населением наличие коренных студентов в вузах и специалистов в медицинских учреждениях по-прежнему вызывает сопротивление, в том числе со стороны самих преподавателей.
Один из самых распространённых нарративов — будто выходцы из республик «отбирают» у русских учебные места и рабочие позиции.
«За время обучения [в Томске] преподаватели и профессора часто ставили под сомнения знания тех ребят, которые не этнические русские, — вспоминает Шолбаана. — Находясь внутри системы постоянной дискриминации немногие начинают задумываться: а почему мне 4, а ему 5, мы же абсолютно одинаково ответили?»
В клиниках и государственных больницах коренные медработники сталкиваются с расизмом и ксенофобией не только от пациентов, но и от коллег и руководства.
Мои питерские коллеги использовали слова вроде «чучмеки», обсуждая людей других национальностей или мигрантов. На мои жалобы директор могла ответить мне: «Ну вот ты понимаешь, у тебя, наверное, темперамент», намекая на стереотип о том, что люди из Кавказа не сдержанные.
Когда в 2017 году был взрыв в питерском метро, обсуждая подозреваемого (которым, как всегда, было «лицо кавказской национальности»), коллега сказал мне: «Ой, смотрите, опять ваш!»
За более чем семь лет работы в медицине я не раз видела, как русских коллег не критиковали за то же количество жалоб, тогда как меня штрафовали и лишали премий.
Этому способствует и система жалоб, изначально задуманная как инструмент оценки качества услуг и условий.
На практике же жалобы пациентов всё чаще становятся способом выразить личное недовольство конкретным медработником. Для коренных специалистов это нередко означает предвзятость: обращения подаются по национальному признаку, а не по сути оказанной помощи.
Такие жалобы руководство часто рассматривает с особым вниманием, тогда как аналогичные претензии к русским коллегам проходят поверхностно.
В итоге к врачам русского происхождения предъявляют меньше требований, тогда как жалобы на коренных специалистов разбираются более детально и с предвзятостью.
Более того, в России существует «стеклянный потолок»: коренные медики сталкиваются с системными барьерами, мешающими продвижению по карьерной лестнице.
«У коллеги была история: хотела защитить кандидатскую, но её шеймили и буквально выдавливали из научной среды, умаляя ее умственные способности. В итоге она ушла, не выдержав давления», — рассказывает Шолбаана.
Если же врач остаётся работать в родной республике, возникает другая проблема — более худшие условия труда. Разрыв между республиками и центральными городами — это ещё один признак структурного неравенства.
В республиканских больницах оборудование часто существенно хуже. Аппаратура поступает из «центральных городов» России уже бывшая в эксплуатации.
В одной крупной сетевой клинике Петербурга, где мне довелось работать, заказывали устаревшие аппараты из ЕС (до санкций), чтобы отправлять их в региональные филиалы. Иногда это были МРТ или КТ со сроком службы более десяти лет.
О том же говорит и опыт Шолбааны, которая до переезда в Петербург работала в Тыве и Хакасии.
«В республики поступает старое оборудование, тогда как государственные СМИ пишут, что больница приобрела новое. На деле это аппараты с минимум пятилетней эксплуатацией. В Хакасии, например, “новым” называли аппарат, который работал более десяти лет. Он мог быть не из Москвы, а, скажем, из Ярославля», — рассказывает она.
Такая практика касается не только крупных диагностических систем, но и УЗИ-аппаратов, которые также выдаются за новые. В лабораториях нередко используют бывшие в эксплуатации центрифуги и другое специализированное оборудование.
Несмотря на всю несправедливость, коренные врачи продолжают работать и спасать жизни — в среде, в которой их воспринимают как чужих.
Но проблема не в отдельных инцидентах и не в агрессивных пациентах. Проблема в системе, где равенство декларируется, но не реализуется. И пока это не изменится, история каждого врача с «неправильной» фамилией или внешностью будет звучать слишком знакомо.