Adyan_Bodong — хип-хоп исполнитель из Калмыкии, которого часто называют «отцом калмыцкого рэпа». Он вырос в русскоязычной среде и в детстве почти не говорил на калмыцком языке.
Специально для From the Republics, Adyan_Bodong рассказывает о своём пути к родному языку: о том, что подтолкнуло его изучать калмыцкий, как ему помогла музыка и с какими трудностями пришлось столкнуться.
Мне было уже около 25 лет, когда мы с другом начали писать музыку и песни на родном калмыцком языке.
Мы начали это делать в Москве, вдали от родины. Первые песни записали в профессиональных студиях, что тоже сыграло свою роль в том, что интерес к нам возник в самой Калмыкии.
До успеха этих первых песен, я никак себя не ассоциировал с творческой единицей Калмыкии. Да и в начале творческого пути у меня не было каких-то больших идей или осознанной позиции, только со временем появилось более глубокое понимание, ощущение ответственности за то, что мы несём в музыке и передаем дальше.
Мой друг был родом из поселка Цаган-Нур Октябрьского района республики, одного из немногих мест, где до сих пор активно говорят на калмыцком. Он вырос с бабушкой и дедушкой, с детства был погружен в язык, и это, конечно, на нем сказалось.
У моего друга была лёгкость, непринужденность в использовании калмыцкого, и мне это очень нравилось. У меня же был комплекс по поводу родного языка.
Я рос в абсолютно русскоязычной среде на юге республики в городе Лагань на побережье Каспийского моря. Лагань – многокультурный город, где мы жили бок о бок с татарами, русскими, казахами.
Несмотря на то, что мои родители умеют говорить на родном языке, со мной они разговаривали только на русском. Первый язык, на котором я заговорил, — русский.
Я пытался исследовать, в каком моменте произошел разрыв с использованием родной речи в моей семье. Скорее всего, это началось с бабушки, потому что ее поколение пережило депортацию, знало, что такое советская власть, красный террор. Калмыки были объявлены врагами народа по национальному признаку и прожили в ссылке 13 лет.
Потом была реабилитация, но многие все равно боялись говорить на калмыцком — отсюда произошла сильная внутренняя русификация.
Мы выросли в среде, где постоянно звучало: «Не говори на калмыцком, будь умным — учи русский». Это можно было услышать от кого-угодно — и от русских, и от самих калмыков.
Когда я пытался говорить на родном, меня часто начинали поправлять — вроде бы с добрыми намерениями, но у меня это вызывало отторжение. Мне казалось, что раз меня постоянно исправляют, то и нет смысла учить язык.
Именно через музыку я все-таки пришёл к родному языку.
Я более 10 лет занимался профессиональной аранжировкой, музыкальным продюсингом. У меня была одна из самых востребованных студий звукозаписи в Элисте. В какой-то момент у нас сформировался свой медиахолдинг под названием «Бумба». При поддержке земляков мы активно занимались популяризацией родного языка, культуры и буддизма, ездили с концертами по России и даже выступали в Китае.
На базе нашего творческого коллектива мы создали молодёжную организацию, к которой начали присоединяться известные на тот момент в Калмыкии этно-исполнители. Мы экспериментировали, смешивали этно-музыку с современными формами. Постепенно стало ощущаться, что это действительно откликается людям, а у меня самого появилось чувство наполненности, будто раньше в культурном коде чего-то не хватало, а теперь возникла гармония. Это полностью изменило мое мышление.
Особенно я это заметил, когда поехал в Синьцзян-Уйгурский автономный округ в Китае и оказался среди наших земляков, калмыков, которые до сих пор сохраняют язык: около 90% из них говорят на родном.
Там я провёл около месяца и буквально погрузился в стопроцентную калмыцкую среду — жил в юртах, в горах, среди кочевников, которые до сих пор ведут тот образ жизни, каким мы жили сто лет назад.
Я был в районах, где люди не знали ни китайского, ни русского, ни английского, поэтому общение возможно было только на родном языке. Для меня это стало очень сильным опытом: я полностью переключился на калмыцкий.
Я буквально почувствовал, как меняется мое сознание. Я впервые ощутил разницу между калмыцким и русским языком, насколько последний сформирован в славянско-христианской традиции. Перейдя на родную речь, я стал понимать, как много религиозных и культурных аспектов проявляется через язык и влияет на способ мыслить.
Я ощутил, что знаю свой народ, тоньше его понимаю. Я стал более смелым в общении на калмыцком. Для меня открылись двери. В этом я почувствовал большую силу.
После этой поездки мы начали более серьезно относиться к написанию текстов песен.
Я раньше понимал, что людям нравилась музыка, но на каком-то полу-уровне. Они воспринимали меня так, будто я — иностранный певец, поэтому и мы сами заморачивались, чтобы наш язык в современной музыке был приятен европейскому уху, или обрусевшим калмыкам, или самим русским.
После поездки в Китай, я от этого подхода полностью избавился. Когда мои песни стали звучать в Синьцзяне и даже в Монголии, я почувствовал ответственность, ведь эти люди глубоко понимают каждую строчку, которую я пою.
Я всегда был за то, чтобы экспериментировать и делать современный звук на калмыцком, но, сожалению, всё, что звучит на родном языке, автоматически воспринимается как фольклор, а я не хотел бы, чтобы это было так, потому что язык должен быть актуальным, он должен меняться.
Когда мои песни начали набирать популярность среди калмыков, на меня как на артиста появился спрос. Люди звонили, приглашали выступать. Разговор обычно начинался так: «Здравствуйте, это Адьян Убушаев?» — «Да». – «Мы хотели бы пригласить вас выступить». — «Хорошо». И дальше сразу: «А какие песни вы поёте? На калмыцком?» Я отвечаю: «Да». И в этот момент они уже представляли, что я выйду с домброй, и исполню что-то строго традиционное. Потом они приходили на концерт и были в полном недоумении.
Мне очень много писали: «Спасибо тебе, я раньше вообще не воспринимал калмыцкий язык, а потом услышал рэп на калмыцком и мне это откликнулось».
Мы были одними из первых, кто начал делать хип-хоп на калмыцком языке. И сейчас я вижу, что появляются ребята, которые уже самостоятельно делают похожие вещи, причем более смело. Их пока ещё мало, но мне хочется, чтобы это движение по-настоящему взлетело.
Я понимаю, что этника — это неотъемлемая часть нас и с большим уважением отношусь к людям, которые занимаются традиционной музыкой, фольклором — тем, что передается из поколения в поколение без искажений.
В случае с фольклором, для меня важна точность и ответственность. Если ты берёшься за это, нужно быть компетентным: понимать, что ты носишь, почему именно так, какой у этого смысл. Даже форма сапог, их длина — всё имеет значение. В этнической культуре очень много тонкостей, иногда даже два соседних села могут отличаться, и в этом тоже есть уникальность.
Я стараюсь этому соответствовать, хотя не всегда уверен, правильно это или нет. Если я надеваю калмыцкий костюм, то он должен быть полностью аутентичным — без смешения элементов из других культур. Мне важно соответствие, вплоть до родовых цветов и деталей. Иногда кажется, что это накладывает определённые ограничения, но именно благодаря этой строгости многое дошло до нас. Поэтому я пытаюсь держать баланс — сохранить уважение к традиции и при этом не потерять свободу.