История самоидентичности адыгов (черкесов) — одна из самых сложных на Кавказе. Российские власти продолжают советскую практику, выделяя кабардинцев и адыгейцев в отдельные национальности. Внутри же этих сообществ многие считают себя частью единого адыгского (черкесского) народа.
Как советская политика разделения адыгов на разные национальности повлияла на самоидентичность людей? Насколько важны для адыгов субэтносы? Кто в итоге сегодня считает себя адыгом?
Об этом FtR поговорили с Булатом Халиловым — этнографом и журналистом из Кабардино-Балкарии и основателем лейбла Ored Recordings, который занимается продвижением традиционной черкесской музыки.
FtR: Мы с вами общаемся накануне даты, которая официально называется «День адыгского (черкесского) языка и письменности». Почему праздник именно так называется? Какая история скрывается за этими скобками, за этим двойным названием?
Халилов: Это очень политический момент. Адыги — это наше самоназвание, а черкесы — это наше иноназвание, то есть то, как нас называли другие народы.
Когда я говорю «мы» — это тоже политический момент.
Мы — это один из народов Западного Кавказа и Северо-Западного Кавказа. Если брать сегодняшнее административное деление России на Северном Кавказе, то это:
— кабардинцы, один из титульных народов Кабардино-Балкарии;
— черкесы, которые живут в Карачаево-Черкесии;
— и адыгейцы в Адыгее.
И еще всегда забывают про Краснодарский край, который тоже часть исторической Черкесии — там живут, помимо прочего, шапсуги, это тоже субэтнос черкесов.
Мы сами называем себя адыги, при этом у нас иноназвание — черкесы, а есть еще черкесы в Карачаево-Черкесии — с самого детства я не мог понять, что это такое.
В школе нам преподавали, что мы, кабардинцы, отдельный народ, а черкесы в Карачаево-Черкесии — это отдельный народ. И есть адыгейцы, это вообще третий.
Моя двоюродная бабушка не разрешила дочке-кабардинке выйти замуж за адыгейца, потому что считала, что это другой народ. Так советская пропаганда влияла на людей.
Когда мы говорим «адыгейцы» — это тоже советский конструкт, это разные западные субэтносы, это западные черкесы. То есть, когда мы говорим «адыгейцы», это может быть бжедуг, абадзех, это может быть шапсуг, который в Адыгее. Поэтому даже многие черкесы из Адыгеи начали говорить, что адыгеец — это не национальность, это любой человек, который живет в Адыгее.
Для меня в детстве всегда было странно: вот мы кабардинцы в Кабардино-Балкарии, чтобы сказать «я кабардинец» на родном языке, говорим «сэ сы адыгэ», то есть наше самоназвание на родном языке — «адыгэ».
А почему, я спрашивал взрослых, почему это так похоже на «адыгейца»? Ответа я просто не помню, потому что он мне казался сложным, но в общем мне говорили: «Не парься». Это была большая путаница, что непонятно, кто мы такие.
Последние лет 15, может быть чуть-чуть больше, с появлением интернета, мое поколение и поколение помладше начало активно говорить о том, что мы все — один народ.
В последней всероссийской переписи населения была такая кампания, что давайте все записываться черкесами. Я не кабардинец, я не шапсуг, я не шердук, я не абадзех — я черкес.
Но, вместе с тем, я поддерживаю, что у нас есть разные субэтносы, и если подходить научно, мы не знаем, в какой момент мы действительно начали все называться одним народом.
FtR: А как это деление повлияло на язык?
Халилов: Черкесы в Карачаево-Черкесии, черкесы в Кабардино-Балкарии и черкесы в Адыгее в целом говорят на одном языке, но на разных диалектах. Когда мы говорим язык или диалект — это тоже политический момент.
Когда я первый раз поехал в Адыгею и столкнулся с адыгейским языком, главное было, что все звуки знакомы, но мне ничего не понятно. Это примерно через 3-4 дня прошло.
На слух, вся логика языка такая же, просто там, где мы говорим «х», они говорят «ш», и из-за этого слово меняется. Но очень взаимопонятно.
В официальной лингвистической терминологии адыгейский язык и кабардино-черкесский считаются отдельными языками, что я тоже вижу как политику.
FtR: Насколько я понимаю, адыгейцы, кабардинцы и черкесы называют свой язык общим термином адыгэбзэ, что означает «адыгский язык», но именно в переводе на русский существует разделение в границах республик — это верная интерпретация?
Халилов: У нас есть внутреннее разделение на западных и восточных черкесов (адыгов). Западные — это условно Адыгея и Краснодарский край, а вот черкесы Ставропольского края, черкесы в Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии — мы все восточные. Такое разделение есть, но в целом, да, все мы говорим как бы на одном языке.
Мы говорим «таланчо» — это «говор» или «манера говорить». Вот эта разница во внутренней логике тоже есть.
Когда я сейчас это говорю, я как бы подстраиваю идентичность и логику в понятие современной национальности, а раньше этого не было. Мне кажется, мы должны принять, что наша национальность — это конструкция, а не какая-то природная штука.
FtR: Насколько сильно границы республик сказываются на развитии языка и возможности его сохранить?
Халилов: Мне кажется, до массового развития интернета это была серьезная проблема, потому что у нас даже алфавиты для кабардино-черкесского и для адыгского создавались параллельно.
То есть язык более-менее один и тот же, но символы мы используем по-разному. И это затрудняет чтение, например, очень часто.
FtR: А какими были ваши отношения с языком?
Халилов: Я в детстве плохо знал родной язык.
Мой дедушка был репрессирован, он был муллой. Он сбежал с мест ссылки, и так как домой возвращаться нельзя было, он осел в Осетии, там он познакомился с моей бабушкой. Они переехали в Дагестан, там родился мой отец и его братья и сестра.
Они выросли в нечеркесском окружении. Бабушка не знала черкесский, дедушка не знал осетинский, они говорили по-русски, поэтому мой отец не владеет родным языком.
В детстве мама меня возила в село, поэтому я вырос в языковой среде, но, опять же, я постоянно встречал такой момент, что если я ошибки в родном языке совершаю, то даже родственники могли надо мной смеяться. И я подумал: «А пошли вы нафиг, не буду я это делать и все, зачем мне это надо».
В школе, опять же, мне изучение языка было и скучно, и тяжело. Любой человек с условного постсоветского пространства, который принадлежит к нерусским, скажем так, все это проходил.
Когда я был подростком — если ты говоришь на родном, или если ты говоришь на русском с акцентом, считалось, что ты тупой, что ты плохо учился, что ты из села. А если ты из села, то ты обязательно тупой.
А сейчас это уже не так. Акцент стал фишкой. Родной язык — это уже прикольно.
FtR: Вы ранее рассказывали, что одними из целей создания вашего лейбла Ored Recordings были документация и популяризация музыкального фольклора народов Кавказа. А как эта работа повлияла на ваше личное отношение с языком и вашу самоидентичность?
Халилов: Кардинально все изменило.
Когда мы познакомились с Тимуром [Кодзоковым], с которым мы ведем этот лейбл, нам было, если не все равно, то некоторую дистанцию с черкесской культурой мы держали.
На волне интереса к блэк-металу, к экстремальной музыке мы хотели что-то такое в Нальчике продвигать и ничего не находили. Рокеры играли только классический скучный рок.
И тут мы нашли традиционную музыку. Это была самая радикальная, самая интересная музыка, которой было без разницы, что на радио или на эстраде про неё скажут. Это первое, что зацепило.
В этом интересе большая заслуга Замудина Гучева — музыканта, этнографа, педагога, который с 80-х годов начал учить детей традиционной черкесской музыке. Встреча с Замудином многое изменила.
Я нашёл его записи через московских друзей, замотивировался. Я тогда работал в осетинском аналоге Esquire и поехал брать у него интервью.
Мне стало стыдно с ним разговаривать на родном, потому что я плохо владею, а он такой носитель традиции. И вот я к нему приехал, я ему на родном говорю: «Замудин, я плохо говорю на родном, давай, наверное, по-русски». И он мне на родном отвечает: «Нет, нормально ты говоришь, зачем по-русски, давай на родном». И у меня было: «Вау!»
Если он меня поправлял, то он поправлял очень аккуратно: «Вау, круто, только тут вот так говорится, а так молодец вообще». И всё время это было «вау».
И через это мы начали открывать традиционную музыку.
Раньше, когда нам говорили, что нужно знать родной язык, мы спрашивали: «А зачем? Мы сможем по-русски договориться с любым человеком в России, и по-английски с иностранцами. Зачем родной язык?»
Традиционная музыка дала нам ответ на это: потому что красота этой музыки, интересное звучание, интересные мысли, поэзия в текстах, образ рифмования или образы, которыми реальность описывается, они существуют только в родном языке.
Чтобы все эти грани понимать, нужно язык учить, нужно его знать, нужно его развивать.