Черкешенка Карина1 родилась и выросла в Москве.
Её отец приехал в Россию из Иордании — в этой стране сегодня проживает до 170 тысяч черкесов.
В 1860-е годы их предки были насильно высланы в ходе геноцида со стороны Российской империи на территорию Османской империи — в неё входила, в том числе, современная Иордания.
Во время учёбы в одном из европейских университетов Карина исследовала черкесскую диаспору Иордании, и эта работа помогла ей по-новому взглянуть на свои корни.
Специально для FtR, Карина рассказывает о детстве в Москве, о непростом возвращении к черкесской идентичности во взрослом возрасте, и об опыте изучения черкесской диаспоры Иордании.
У меня папа — черкес, но мы всю жизнь жили в России.
Мне объясняли, кто я и что я, но когда ты живешь в Москве… Я помню, что я очень быстро поняла, что я по-другому выгляжу, отлично от всех, и папа у меня тоже по-другому выглядит.
Потом я пошла учить антропологию в одной из стран Европы, и когда нужно было написать диплом, не хотелось писать про местных жителей, потому что я ничего о них не знаю.
Лезть в вопрос черкесской моей идентичности мне было страшно, потому что тогда нужно было бы прийти к этим людям и сказать: «Извините, пожалуйста, я вообще как бы всю жизнь мало интересовалась, что у вас происходит, но сейчас я заинтересована».
Но я решила, что лучше поздно, чем никогда.
Помню, что мы в какой-то момент говорили во время учёбы про интернализированный расизм — как люди, которых дискриминируют, начинают какие-то эти предрассудки принимать на себя и думать таким образом о себе.
Не то, что я там ходила и думала, что все кавказцы плохие, но мне всё время казалось, что мне нужно как-то скрывать это.
Мне казалось, что мне нужно постоянно оправдываться.
Когда меня спрашивают: «Откуда ты?», я говорю, что из России.
А мне говорят: «А ты не выглядишь русской».
И мне казалось, что мне нужно всем объяснять во всех подробностях, что вот так получилось. Всё время казалось, будто это какой-то минус.
По детству были какие-то очень странные мысли: «Вот у меня брови густые, зато у меня мама русская».
А потом, когда случилась антропология, я начала с другого угла на это всё смотреть. Я подумала: «Может быть, это не моя вина всё-таки?» И осознала, что это структурные какие-то проблемы.
Конечно, когда ребёнку говорят, что он выглядит по-другому, на каком-то эмоциональном уровне он пытается объяснить, почему он достоин тоже быть включённым во что-то.
Мой папа родился в Иордании, в городе Зарка (второй по величине город Иордании, основан в начале XX века бежавшими из Российской империи чеченцами — прим. FtR).
Он приехал в Россию в 17 лет учиться — там была какая-то программа для черкесов: «Те, кого мы убивали, приезжайте к нам учиться».
Папа не говорит на черкесском, папа говорит на арабском. Насколько я знаю, бо́льшая часть моей остальной семьи тоже не говорит на черкесском.
Самое большое, что было важно для моего отца — это религия.
Но при этом он не заставлял держать пост или молиться. Просто должно было быть понимание, что мы не пьем, не курим, свинину не едим, с мальчиком за ручки не ходим.
Но потом, когда я делала диплом, я узнала, что есть такой этический код, он называется Адыгэ Хабзэ.
И я очень много увидела соприкосновения с тем, как мы были воспитаны, с тем, что папа нам рассказывал — что плохо, что хорошо.
Каждая семья понимает этот код как-то по-особенному, но главные его части — это уважение к старшим, человечность, честь, скромность.
В своём дипломе Карина пишет о том, как черкесская диаспора Иордании использует социальные сети.
В стране действуют несколько черкесских ассоциаций (хаса). У каждой из них есть свои страницы и группы — преимущественно в Фэйсбуке и Инстаграме.
Кроме этого, существуют закрытые черкесские группы, где участники решают повседневные вопросы. Карина исследует, какие темы черкесы Иордании готовы выносить на публику, а какие оставляют исключительно внутри сообщества.
У черкесской диаспоры в Иордании есть закрытые группы, где участие для всех ограничено. Мне показывали, что там происходит — там решаются более ежедневные моменты.
Есть группа, где ищут взаимовыгодный обмен, потому что всегда предпочитается купить услугу у черкеса, чем у иорданца.
Или если нужно кровь перелить, они будут искать черкесскую кровь. Если нужно кого-то в больницу положить, они будут искать черкеса, который работает в больнице, потому что больше ему доверяют.
Есть разница между тем, что черкесы постят приватно и что постят для всех.
То есть в «близкие друзья» выкладываются какие-то трения в сообществе — когда нужно обсудить что-то проблематичное.
Публично — это гордость нашим танцем, нашими костюмами, нашим языком.
Каждый раз, когда кто-то чего-то добивается, черкесы отмечают эту победу все вместе.
Как-то один из участников исследования мне объяснил: «Нам нужно показывать, что мы заслуживаем уважения, видимости и признания».
Один из главных конфликтов во всей этой ситуации — это то, что черкесы очень хотят признания, но при этом хотят поминутно контролировать, кто их видит, как их видит и на каких условиях.
Я это не осуждаю, но мне нужно это осветить. Я не только пишу, что черкесы — сплошные ангелы, я пишу и про какие-то конфликты в сообществе.
В черкесском дискурсе — очень оправданно — много внимания уделяется прошлому.
Но у очень многих людей есть ощущение, что мало внимания уделяется тому, что происходит сейчас.
Я знаю, что мой диплом будут читать. Я не собираюсь останавливаться и надеюсь, что ещё буду полезной.
Мне кажется, антропология появилась в моей жизни очень вовремя.
И, как я уже сказала, лучше поздно, чем никогда, узнавать о своих корнях.
- Имя изменено. ↩︎