Быть женщиной-программисткой из Ингушетии нелегко. Приходится сталкиваться с пренебрежением со стороны коллег-мужчин, а за пределами Кавказа — ещё и с расизмом.
Но Майра (имя изменено) никогда не сдавалась. В нулевые годы она стала одной из первых женщин-программисток в Ингушетии, а затем открыла путь в профессию следующим поколениям.
Специально для FtR она рассказала свою историю.
Дядя купил мне компьютер очень рано, а тетя у меня умела программировать на каком-то старом языке, из-за того, что работала c базами данных.
Они как-то немножечко подталкивали меня к этому, и мне нравилось это внимание взрослых, поэтому я с детства старалась компьютеры лучше понимать.
Никто никогда не говорил в семье: «Зачем это женщине?»
Потому что, если честно, никто понятия не имел, что это такое. И когда я сказала, что я поступила на информационные технологии, на физмат, родные такие: «Что? Зачем?»
Но мне кажется, даже если бы я была парнем, реакция моей семьи была бы похожей.
Я ингушка. С ног до головы.
Я родилась и жила в Ингушетии до университета. Идентифицировала себя как ингушка. Я говорила по-ингушски. У меня семья — ингуши, все друзья — вайнахи.
А потом я уехала учиться в русский город. В русский университет.
В нулевых IT-сообщество во всей России было абсолютно отвратительным.
Я помню, когда я вступила в чат «Хабрахабра» — это огромное IT-сообщество, — все мои сообщения игнорировались. Мне писали: «Пока сиськи не скинешь, мы с тобой общаться не будем».
Если женщина выходила выступать на IT-конференции, начинались смешки.
В универе было то же самое. Мне говорили: «Блин, тебе это все равно не надо, ты выйдешь замуж за офицера».
А потом ты едешь домой в Ингушетию, и там уже с другой стороны тоже какая-то враждебность — наоборот, тебя просят не сиськи скинуть, а просто заткнуться и не мешать пацанам общаться.
Меня не особо воспринимало мужское IT-сообщество в Ингушетии из-за религиозных причин. Им было непонятно, что со мной делать, и они как-то меня остерегались очень сильно.
До нелепого доходило. То есть, я всегда вступала в чат, там были всякие правила — например, надо было салам давать полный*, а если ты женщина, нельзя было вступать в чат со своей фотографией на аватарке.
*— давать полный салам — в данном случае означает писать полное приветствие на арабском: Ас-саля̄му ‘аляйкуму ва-рах̣мату -Лля̄хи ва-баракя̄ту («мир вам, милость Аллаха и Его благословение»)
Годы спустя, когда я уже стала профессионалкой, родственники начали присылать мне своих дубоголовых сыновей, говорить: «Помоги им стать программистом».
Те же люди, которые, наверное, говорили, что я сумасшедшая десять лет назад.
Я была, наверное, единственной женщиной-программисткой в Ингушетии с 2010-го по 2020 год. Там фактически женского IT-сообщества как такового у нас не было.
Сейчас уже лучше, есть какие-то у нас женские IT-клубы, а также конференции и митапы для женщин. Но это в основном дизайн, копирайтинг, SMM. То есть, именно программисток не так много, к сожалению.
Я помню, что в итоге женское IT-сообщество в Ингушетии создалось именно потому, что Google начал на Кавказе делать кластеры женских IT-комьюнити, продвигать эту тему как-то.
И вот через них я туда и попала, и мы что-то начали делать — лекции читать и так далее.
Девочки до сих пор боятся сложностей, есть проблемы с уверенностью в себе. Многим запрещают учиться за пределами Ингушетии — родителям страшно пускать девочек куда-то.
Я помню, когда я вела курс по программированию, у нас полгруппы отсутствовало, просто потому что у них света нет дома.
Или потому что им сказали: «У нас Мавлид*, нужно убирать за столом, слушать гостей». То есть, это довольно тяжело, если у тебя семья не поддерживающая. Мне супер сильно повезло с семьей в этом плане.
* — празднование дня рождения пророка Мухаммада, а также другие мероприятия, приуроченные к важным жизненным событиям
После я все-таки уехала из Ингушетии, потому что очень тяжело там жить, чисто из-за материальных каких-то причин.
Очень тяжело быть там женщиной свободной — делать то, что ты хочешь, одеваться как ты хочешь. Из-за ограничений свободы передвижения, очень тяжело заниматься бизнесом или работой, которая требует поездок. Плюс еще там нет воды и света очень часто. Я хотела чего-то большего, поэтому я нашла работу и уехала в Москву.
На моей первой работе в Москве я попросила HR-директора дать мне доступ в архив, в маленькую комнату, на пять минут в день, чтобы я могла молиться. Она сказала: «Ну, я что-нибудь придумаю».
Потом мой непосредственный начальник говорит: «Вот тебе доступ, лучше к ней не ходи, решай все вопросы со мной». Он при этом бывший скинхед был, у него вся голова была в татухах.
Оказалось, что после моего вопроса, HR-директор побежала на директорский этаж орать, что «наняли ваххабистку» и что меня надо срочно уволить, пока не поздно.
В Москве я вышла замуж, но за ингуша.
Мы познакомились в Москве, хотя родились с ним в одном роддоме.
Он был более политически активен, чем я, но в конечном итоге мы оба не смогли молчать — в том, числе насчёт связанных с Кавказом вещей, или, например, у меня были феминистские какие-то активности.
В 2022-м году мы решили, что безопаснее всего будет уехать из России.
Мы решили, что проще уже свалить окончательно, потому что это стало невыносимо — это давление и паника, которую я испытывала постоянно. Мы уехали в Европу и находимся здесь уже четвертый год.
Ингушетия — очень маленькая республика, и чаще всего, когда я про неё рассказываю, мне приходится говорить сначала про Дагестан или Чечню, а потом говорить, что она где-то там рядом.
Но мне хочется, чтобы ингуши были гораздо более громкими в том, что они делают — в своей необычности, в своей уникальности, потому что нам очень сильно не хватает репрезентации.
При этом каждый раз, когда кто-то себя «неправильно» ведёт, у нас говорят: «Он не настоящий ингуш». Человека увольняют из ингушей сразу.
И у меня только вот недавно понимание произошло — я не должна проходить кастинг на ингушку!
Я и есть ингушка. И всё, что я делаю — это уже ингушское.