28 декабря 1943 года Народный комиссариат внутренних дел СССР (НКВД) начал операцию по массовой депортации калмыцкого (ойратского) народа под кодовым названием «Улусы».
По данным историка Павла Поляна, на первом этапе операции депортировали 91 919 человек, а в январе 1944 года еще 1014. Позднее на спецпоселение направили также 4105 калмыков, отозванных из Красной армии.
Как минимум 15 206 калмыцких спецпереселенцев погибли за время ссылки вследствие голода, болезней и тяжелых условий труда, согласно данным историка Николая Бугая.
Для представителей автохтонного населения, проживающего в Калмыкии сегодня, геноцид калмыцкого народа — неотделимая часть семейной истории.
О том, как эту трагедию вспоминают в семьях и в публичных пространствах, From the Republics и 29 октября – live спросили калмыцкую исследовательницу Саглару (имя изменено). Мы публикуем ее ответы с минимальными редакторскими правками.
О Дне памяти и скорби
28 декабря 1943 года людей начали собирать и вывозить в Сибирь. Процесс фактически был завершен где-то в январе 1944-го, но День памяти и скорби в Калмыкии отмечается именно 28 декабря.
У нас в восьмом микрорайоне города Элисты на вершине холма есть памятник «Исход и возвращение», который сделал скульптор Эрнст Неизвестный. Исход — это когда отправляли в Сибирь, а возвращение — это 1956-й.
Ежегодно, 28 декабря, у памятника проводят митинг с участием властей. Туда, понятное дело, приходят все: и школьники, и студенты, и бюджетники, и учителя. Но даже если бы не было вот такой «обязаловки», то все равно бы приходили люди.
Очевидцев тех событий сейчас уже практически не осталось, но когда я в школе училась, даже в нашу маленькую сельскую школу их приглашали рассказывать о том, как всё это происходило.
28 декабря выходили спецвыпуски газет, где печатали статьи на эту тему, интервью и воспоминания. Я очень много из этих статей узнавала, особенно когда люди рассказывали про свой опыт.
Помню рассказ одного дедушки, он говорил о вещах, связанных с телесностью — это вообще же не поднимается публично. А ведь когда людей выслали, какие-то женщины были беременные, у кого-то начались роды прямо в вагоне. Или элементарно люди не могли справить нужду из чувства стыда. Например, бабушка-калмычка не могла бы сделать это у всех на виду.
Как проходила операция «Улусы»
Проводили эту операцию внутренние войска НКВД.
Если это был какой-то хотон (калм. «поселок»), то людей отправляли на главную площадь, и многие туда приходили, кто в чём был. Очень часто давали на сборы 10–15 минут. Согласно воспоминаниям, многие из депортированных людей не понимали по-русски и были абсолютно растеряны.
Калмыков высылали на Сахалин, в Омскую, Новосибирскую области и Красноярский край, а также на территорию нынешнего Забайкальского края — туда, где, в основном, русское население. Их не вывозили в регионы с азиатским населением, где проживали тувинцы или буряты.
Жителям этих районов объявляли, что везут людоедов, везут предателей и врагов народа. Можно представить, с каким настроем их встречали.
Депортированным было не с кем общаться, а еще какое-то время действовал запрет на калмыцкий язык. Люди боялись всячески свою идентичность проявлять, свою калмыцкость. А как ее не проявлять, если у тебя на лице написано, что ты калмыцкой наружности?
Когда люди вернулись спустя 13 лет в Калмыкию, то этот страх сохранился. Он выразился в том, что люди хотели, чтобы их дети говорили по-русски и без акцента, чтобы дети были образованными.
Старое поколение верило, что если человек будет говорить по-русски, если у него будет образование, он не окажется в той ситуации, в которой оказались они. Итог таков, что мы потеряли язык, и калмыцкий сейчас входит в список исчезающих языков ЮНЕСКО.
О семейной памяти
Рассказов о том, как моя семья пережила депортацию, вообще не сохранилось. Я читала много воспоминаний про опыт других калмыцких семей, а когда пыталась спросить своего папу, то он сразу замолкал и уходил в себя.
Папа родился в Сибири и, видимо, это был такой для него травматичный опыт, что он не хочет об этом говорить.
Когда я училась в старших классах школы, я узнала, что у бабушки с дедушкой был ребенок — сын, который родился до моего папы, но умер в Сибири в младенчестве.
Я спрашивала у старших родственников: как его звали? Дали ли ему имя или он сразу умер после родов? Или пожил какое-то время? И никто не знает.
Моя тетя однажды сказала фразу, которая меня просто убила: «Мы не знаем, но я не удивлюсь, что, может быть, даже это был не один ребенок (который родился и умер в младенчестве — прим. редакции). Была очень высокая смертность».
О семейных ритуалах
А что у нас делали в семье 28 декабря? Зажигали лампадку, она широко используется в буддийских практиках.
У нас в Калмыкии в этот день проводят поминальные молебны. Не только, разумеется, в столице, но и на местах, потому что почти в каждом посёлке в Калмыкии есть буддийский хурул.
В Элисте тысячи людей приходят в главный буддийский храм в центре, всех поминают, кто не вернулся из Сибири.
В любой калмыцкой семье есть те, кто погиб там — в дороге умерли или после, или по возвращении и так далее.
Когда ты приходишь в хурул, там лежат ручки и листы А4. Ты записываешь на них имена, а потом, когда молебен подходит к концу, ламы-послушники заходят в зал с огромным количеством этих листов и тихонько их зачитывают.
Я помню, я уже была студенткой, и не знала, как записать имя папиного брата, который в младенчестве умер, в этот листок, потому что его имя не сохранилось.
Не сохранилось о нем вообще ничего.